Когда же кончится проклятая жизнь

Вьетнам, Афган Ирак, Чечня,
Когда же кончится проклятая война?
Весь мир замешан был в фашизм,
Теперь страшнее – в терроризм.
Киднепинг, смертник и скинхед —
Плетет умело сети смерть.
Для смерти ведь границы нет,
Их все придумал человек.
То тут, то там — страх, слезы, смерть,
Как оградить себя от бед?
Блокпост, таможня, паспорт, виза.
Опомнись мудрый человек!

И лезет каждый со своим ножом,
А мы друг друга все грызем.
Грузины на осетина, абхаза и Чечню,
Сербы албанцев, прибалты русских,
Корея на Корею,
Мусульман на мусульманина,
Славянин на славянина,
Чего там мелочиться
Коль драться так
страна уж на страну!
Плевать что бог един!
Зато у нас различны веры,
Опять же их придумал человек,
Как те посты, таможни, паспорта и визы.
Две мировых войны нам не урок,
Вам подавайте атомные бомбы
На самолеты, лодки, корабли.
А Нагасаки, Хиросиму вы забыли?
По лезвию ножа ходить привыкли люди.
Где ваша мудрость, разум,
Чувства, наконец
Террористы, экстремисты, радикалы
Норд ост, Беслан, Цхинвал, Назрань,
Во что вы преврати свой эдем?
Страдают ваши дети, нации,
Народы, все живое.
Наследие, какое оставите вы им?
Искусственных три сотни штаммов гриппа?
Рак СПИД и ненависть ко всем?
Вы замахнулися уже на гены,
Возомнили себя богом,
Киборгов и клонов начали лепить.
Решили повернуть все время.
Вот только кризис помешал вам
Колайдер запустить.
А сможете вы черную дыру остановить?
Какую встряску нужно вам о, люди?
Чтоб ваши все открытия и изобретения,
Пока еще не поздно,
Себе не в истребление и наживу
Не единицам, а всем живущим
Во благо превратить?
Страдать лишь от любви,
Дарить друг другу счастье,
Учить, творить, мечтать
Не разрушать, а созидать
Свобода ваша много вам дала?
Узбек, таджик и молдаван
В России гастарбайтер стал.
В какой стране, скажи мне где
Азиатом звали русского —
Переселенца с Азии?
В стране, что некогда сплотила Русь
Брат братом звал, и не было границ
За то сейчас есть господа:
Олигархи, магнаты, наркобароны и братва.
А что часть народа, как говориться,
На ДДД живет
Донашивает, доедает, доживает?
Чего уж там в РФ,
Весь мир уж гастарбайтер стал.
А дележка все идет,
И мечутся народы,
Ища своей счастливой доли,
Переселенцы, эмигранты, нелегалы —
Изгои некогда одной большой семьи.
Опомнись хитромудрый человек!

Когда же ты поймешь глупец,
Ты близишь человечества конец?!

» Сынок. Ты пойдешь уже. Давай ещё разок присядем. Давай родной да на дорогу дальнюю. Я уж и слезы выплакала все – так ты помолчи, а я поговорю просто. Надо мне выговориться, сынок, не обижайся уж.

Помнишь – отца провожали твоего. Тогда все по-другому было. Все не так. Все верили что закончится все это лихо быстро и возвернутся-то все по домам своим. Слез-то особо и не было тогда, а весь страх свой ночью в подушку изливала я. А вот почтальона-то как ждали все. Как ждали. А когда к самой избе подходил он – ноги от страха подкашивались и дрожь какая-то била по телу всему. Ну вот горе-то и не обошло стороной – принесли =похоронку= на отца твоего. Смотрела я на бумажку ту – а глаза сухие уж. Сижу. Как маятник качаюсь и только вою.

Потом и на обоих братьев твоих такие же бумажки получала. Ох. Сердце болит-то как. Ох болит. Оно уж все ранами изрезано и как я живу – не знаю.

Почтальона за версту обхожу теперь. А как подойдёт невзначай да поздоровается – ноги не держат совсем уж и земля вся кружиться начинает. Хорошо забор рядом – обопрусь.

А теперь вот ты, сынок, уходишь. Я же мать твоя. Куда же отпускаю я тебя, родной мой. Да когда ж погонят отродье это бесовское с земли нашей. Когда ж закончится война эта проклятая.

Вот душа внутри голосом громким кричит : » НЕ ПУЩУ. » а гляжу в глаза твои – и сказать ничего не могу.

Уж идти пора тебе. Я буду ждать тебя сынок. Я – буду ждать тебя. Буду ждать. «

(Записки нехорошего человека)

Человечек я нервный, слезливый и циничный, страдающий язвой желудка и больным, детским воображением.

Сегодня, например, с утра я решил, что скоро помру.

Началось все с того, что жена, грубо и примитивно растолкав меня, на весь дом потребовала утреннюю порцию любви.

Плачущим голосом я было пискнул, что хочу спать, но ее властная рука уже стаскивала с меня одеяло.

— Боже, когда же кончится эта проклятая жизнь, — пробормотал я понуро и уже не сопротивляясь.

— Буду капризничать, — заявил я за завтраком жене.

— Я тебе покапризничаю, идиот, — высказалась жена.

— Давай деньги, пойду пройдусь, — проскрипел я в ответ.

Жена выкинула мне сорок копеек. Я выскочил на улицу с тяжелым кошмарным чувством страха, и в то же время мне никогда так не хотелось жить.

Помахивая своим кульком, я направился за получкой на работу. В этот летний день у меня был отгул.

Скоро показались родные, незабвенные ворота моего учреждения — бухгалтерии Мясосбыта. Пройдя по двору и растоптав по пути детские песочные домики, я вбежал в канцелярию. Так уживались друг с другом и истеричный, веселый хохоток и суровая, вобравшая все в себя задумчивость. Представители последней, казалось, перерастали в богов. Мой сосед по стулу — обросший тифозный мужчина — сразу же сунул мне под нос отчет.

Где-то в уголке, закиданном бумагой и отчетами, тощая инфантильная девица, игриво посматривая на меня, рассказывала, что Вере — старшему счетоводу и предмету моей любви — сегодня утром хулиганы отрезали одно ухо.

Я ощущал в себе органическую неспособность сочувствовать кому-либо, кроме себя.

Показав кулак инфантильной девице, я посмотрел в отчет и ни с того ни с сего подделал там две цифры. Все окружающее казалось мне далеким-далеким, как будто вся действительность происходит на луне.

Между тем зычный голос из другой комнаты позвал меня получать зарплату. Без всякого удовольствия я сунул деньги в карман.

Но в то же время при мысли о том, что зарплата моя увеличилась на такую сумму, в моем животе стало тепло и уютно, как будто я съел цыплят табака. Вдруг я вспомнил, что раздатчица получает за раз всего тридцать рублей.

Но мое развлечение быстро кончилось; знакомый ужас кольнул меня в сердце: вдруг умру. даже пива не успею всласть напиться. Прежний страх сдавил меня.

— Куда мне деваться? — тоскливо спросил я в пустоту.

Хорошо помню ее разговор с соседкой.

— Ну, Софья Андреевна, — говорила соседка, — ну одного, двух человек умертвить, это еще куда ни шло — ни одна порядочная женщина без этого не обходится, — но подумайте сами, 18 человек!

— Ерунда, — брякнула сестренка, — вы видите только темную сторону жизни. Если я их и убила, то ведь зато существуют восход солнца и цветы.

Я представил себе, как она станет поучать меня, и побрел куда-то вдаль проходными дворами. Я проходил мимо галок, автомобилей, бревен, тяжелых, мясистых баб и уютных, слабоумненьких старичков.

Наконец, утомившись, я прикорнул на пустынном, одичалом дворике у досок. Кругом валялись кирпичи. И ни одной души не было. Вдруг около меня появилась жалобная брюхатая кошка. Она не испугалась, а прямо стала тереться мордой о мои ноги.

Я чуть не расплакался.

— Одна ты меня жалеешь, кисынька, — прошептал я, пощекотав ее за ухом. — Никого у меня нет, кроме тебя. Все мы если не люди, то животные, — прослезился я. — И все смертные. Дай мне тебя чмокнуть, милая.

Но вдруг точно молния осветила мой мозг, и я мысленно завопил:

— Как. Она меня переживет. Я умру от рака, а эта тварь будет жить. Вместе с котятами. Негодяйство!

И недолго думая я хватил большим кирпичом по ее животу. Что тут было! Нелепые сгустки крови, кишок и маленьких, разорванных зародышей звучно хлюпнули мне по плащу и лицу. Меня всего точно облили. Ошалев, я вскочил и изумленно посмотрел на кошку.

Умирая, она чуть копошилась. Какой-то невзрачный, как красный глист, зародыш лежал около ее рта. От тоски у меня немного отнялся ум.

Быстро, даже слегка горделиво, весь обрызганный с головы до ног, я вышел на улицу.

«На все плевать, — думал я, — раз умру, на все плевать!.

Прохожие шарахались от меня в сторону, только какой-то пес, почуяв запах свежей крови, долго и настойчиво бежал за мной по пятам, повиливая хвостом. Забрел я на какую-то отшибленную, одинокую улочку. Кроме пивной и керосиновой лавки, никаких учреждений на ней не было. Там и сям шныряли потные, временами дерущиеся обыватели. Вдруг я услышал за спиной пронзительный милицейский свист. Я обернулся и увидел вдали пьяного, еле державшегося на ногах обывателя, который указывал на меня пальцем, и несущегося во всю прыть в моем направлении дюжего милиционера. Я робко прижался к стенке.

— В отделение! — гаркнул милиционер, осмотрев меня своими большими, как ложки, глазами.

Через десять минут, промесив липкую помойную грязь, мы очутились в прокуренном покосившемся помещении, плотно набитом людьми. На стенах висели плакаты. За толстой невысокой перегородкой вроде перил были милиционеры, по другую сторону — мы, граждане. Нас соединяли какая-то дверца, похожая на калитку, и то, что все мы в большинстве были пьяны так, что еле держались на ногах.

Ретивый полутрезвенький милиционер подряд штрафовал граждан за алкоголизм, еле успевая засовывать рубли и монеты себе по карманам. Он так торопился, что половина штрафа просыпалась у него под ноги и мелочь густо, как семечки, усыпала пол.

Меня перепугал гроб, стоящий в углу. Но оказалось, что какой-то здоровый милиционер, еле выводя буквы, составлял о нем акт. Рядом стояла, тоже под хмельком, ядовитая старушка в платочке.

— Не будешь, мать, спекулировать гробами, — приговаривал милиционер. — Другой раз задумаешься. Наконец очередь дошла до меня.

— К этому нужно вызвать начальника милиции, — гаркнул задержавший меня служивый.

Скоро вышел сухонький, маленький человечек в форме офицера. Он тоже был пьян.

Пошептавшись с моим милиционером, он подошел ко мне.

— Почему вы облеваны? — спросил он.

— Это не блевотина, а кровь, товарищ начальник, — ответил я.

— Не врите, что я, не вижу, — пошатываясь, сказал начальник. — Если б была кровь, мы бы вас еще месяц назад задержали.

— Я подрался с кошкой, — тихо, как в церкви, проговорил я.

— У меня были с ней метафизические разногласия. Кто переживет друг друга. .

— Не хулиганьте, гражданин, — рявкнуло начальство. — Отвечайте, почему вы облевались, где не положено, и не в том месте перешли улицу?!

— По рылу бы ему дать,— ухнул розово-упитанный милиционер у меня под ухом.

— Не самовольничайте, Быков, — оборвал его начальник. — Платите штраф, гражданин, и точка.

— Ну. на четвертинку. полтора рубля то есть.

Я сунул ему в руку два рубля и повернулся к выходу.

— Гражданин, держите квитанцию, — раздался мне вслед хриплый, надрывный голос. — У нас тут не частная лавочка.

И кто-то сунул мне в руку конфетную бумажку. Потрепанный, я выскочил на улицу.

— В конце концов, должен же я знать, когда умру, — завопил я перед самим собой. — Я больше этого не вынесу. Я должен знать: умру я или не умру.

Но тут счастливая, устремленная мысль осенила меня. Вприпрыжку, по самым лужам, стараясь забрызгать себя грязью, чтобы скрыть следы крови, я побежал к трамваю.

Через полчаса я был у букинистического магазина. С каким-то неопределенным чувством, смутно надеясь найти какое-нибудь завалящее пособие по предсказанию будущего, я зашел внутрь.

— У вас есть черная магия? — спросил я продавщицу.

Она подняла на меня глаза и, увидев мое перепачканное в крови и грязи лицо, пискнула и, кажется, обмочилась.

Истерически, не обращая на нее внимания, я начал копаться в книгах. Случайно мне подвернулся справочник по диагностике для фельдшеров Курской области.

— Теперь я готов все простить Собачкину, — ликовал я, выйдя на улицу.

Но после первого приступа радости пережитые страхи и тревоги дали реакцию: я готов был долго, целыми днями, плакать.

Измученный, ввалился я домой.

— На кого ты похож! — заорала жена. Сначала слегка припугнув ее тем, что у меня мог быть рак, рассказал ей, как тяжело я это перенес и как открыл, что ошибся.

— Пожалей меня, я убил беременную кошку, — заскулил я, упав в ее руки. — Теперь меня замучает совесть.

— Только и всего. Какая ерунда, — бодро провозгласила жена. — Ну сделал глупость, другой раз так делать не будешь.

— Везде ужасы, — лепетал я. — Одному дяде с нашей работы хулиганы отрезали ухо.

— А тебе-то что, — прервала жена. — Если только это дядя, а не тетя, — и она внимательно посмотрела на меня.

— Конечно, дядя. Большой такой, — покраснев, увильнул я. Жена принесла ведро воды.

— Я не вернул раздатчице лишние деньги; у нее детишки, они будут голодные, — не выдержав, горько всхлипнул я.

— А вот это ты молодец, — обрадовалась жена. — Не зря страдал, что болел раком. Сколько же она тебе передала?

— Десять рублей, — опять покраснел я и, не переставая всхлипывать, мельком подумал, с каким удовольствием я пропью завтра оставшиеся пятнадцать рублей.

— Ну все хорошо, что хорошо кончается, — заключила жена. — А ведь намучился ты так потому, что тебя Бог за меня наказал. Не хотел принести мне сегодня утреннюю любовь.

— Я больше не буду, — еще горше заплакал я.

— То-то, милок, слушайся меня впредь, — окончила жена и стала меня отмывать. Временами, умиленный как поросенок, наслаждаясь своим спасением, я целовал ее голые руки.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...
Adblock
detector