Стругацкие будут прокляты

Романы > Град обреченный > страница 91

— Понимание! — сказал Наставник, чуть повысив голос.
— Что — понимание? Понимание чего?
— Понимание, — повторил Наставник. — Вот чего у вас еще никогда не было — понимания!
— Понимания этого вашего у меня теперь вот сколько! — Андрей постукал себя ребром ладони по кадыку. — Все на свете я теперь понимаю. Тридцать лет до этого понимания доходил и вот теперь дошел. Никому я не нужен, и никто никому не нужен. Есть я, нет меня, сражаюсь я, лежу на диване — никакой разницы. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить. Можно только устроиться — лучше или хуже. Все идет само по себе, а я здесь ни при чем. Вот оно — ваше понимание, и больше понимать мне нечего… Вы мне лучше скажите, что я с этим пониманием должен делать? На зиму его засолить или сейчас кушать.
Наставник кивал.
— Именно, — сказал он. — Это и есть последний рубеж: что делать с пониманием? Как с ним жить? Жить-то ведь все равно надо!
— Жить надо, когда понимания нет! — с тихой яростью сказал Андрей. — А с пониманием надо умирать! И если бы я не был таким трусом… если бы не вопила так во мне проклятая протоплазма, я бы знал, что делать. Я бы веревку выбрал — покрепче…
Он замолчал.
Наставник взял флягу, осторожно наполнил один стаканчик, другой и задумчиво завинтил колпачок.
— Ну, начнем с того, что вы не трус, — сказал он. — И веревкой вы не воспользовались вовсе не потому, что вам страшно… Где-то в подсознании, и не так уж глубоко, уверяю вас, сидит в вас надежда — более того, уверенность, — что можно жить и с пониманием. И неплохо жить. Интересно. — Он ногтем стал двигать к Андрею по столу один из стаканчиков. — Вспомните-ка, как отец заставлял вас прочесть «Войну миров» — как вы не хотели, как вы злились, как вы засовывали проклятую книжку под диван, чтобы вернуться к иллюстрированному «Барону Мюнхгаузену»… Вам было скучно от Уэллса, вам было от него тошно, вы не знали, на кой ляд он вам сдался, вы хотели без него… А потом вы прочли эту книжку двенадцать раз, выучили наизусть, рисовали к ней иллюстрации и пытались даже писать продолжение…
— Ну и что? — угрюмо сказал Андрей.
— И такое было с вами не однажды! — сказал Наставник. — И будет еще не раз. В вас только что вбили понимание, и вам от него тошно, вы не знаете, на кой оно вам ляд, вы хотите без него… — Он взял свой стаканчик. — За продолжение! — сказал он.
И Андрей шагнул к столу, и взял свою рюмку, и поднес ее к губам, с привычным облегчением чувствуя, как снова рассеиваются все угрюмые сомнения и уже брезжит что-то впереди, в непроницаемой, казалось бы, тьме, и сейчас надо выпить, и бодро стукнуть пустой рюмкой по столу, и сказать что-нибудь энергичное, бодрое, и взяться за дело, но в этот момент кто-то третий, кто до сих пор всегда молчал, все тридцать лет молчал — то ли спал, то ли пьяный лежал, то ли наплевать ему было — вдруг хихикнул и произнес одно бессмысленное слово: «Ти-ли-ли, ти-ли-ли. »
Андрей выплеснул коньяк на пол, бросил стаканчик на поднос и сказал, засунув руки в карманы:
— А ведь я еще кое-что понял, Наставник… Пейте, пейте на здоровье, мне не хочется, — не мог он больше смотреть на это румяное лицо. Он повернулся к нему спиной и снова отошел к окну. — Поддакиваете много, господин Наставник. Слишком уж вы беспардонно поддакиваете мне, господин Воронин-второй, совесть моя желтая, резиновая, пользованный ты презерватив… Все тебе, Воронин, ладно, все тебе, родимый, хорошо. Главное, чтобы все мы были здоровы, а они нехай все подохнут. Жратвы вот не хватит, Кацмана пристрелю, а? Милое дело.
Дверь у него за спиной скрипнула. Он обернулся. Комната была пуста. И стаканчики были пусты, и фляга была пуста, и в груди было как-то пусто, словно вырезали оттуда что-то большое и привычное. То ли опухоль. То ли сердце…
И уже привыкая к этому новому ощущению, Андрей подошел к койке полковника, снял с гвоздя ремень с пистолетом, изо всех сил запоясался и передвинул кобуру на живот.
— На память, — громко сказал он белоснежной подушке.

Как известно, Сергей Ервандович ничего не говорит просто так, у него всегда с подтекстом. И подтекст всегда инвольтируется (использую аутентичный термин) из одного из кабинетов на Старой площади, где сидит Демиург.

По-простому — словечка в простоте не скажет.

Надо понимать, что период мелких покусываний в адрес европейской гуманистической традиции, всех этих запретов местечковыми властями «Сказок о попе и работнике его Балде», должен перейти в серьезную стратегию — как в 30-40-х доктор Геббельс методично проводил перевод ориентиров германской культуры от Просвещения к Нибелунгам. Ну а стратегии нужна стратегема или на худой конец набор ориентировок, чем сейчас и занимается Кургинян. «Дает установку».

Советская научная фантастика действительно была явлением в культуре, еще до конца не осмысленным, но очевидно повлиявшим на формирование целых поколений — уже бывших советских людей. Гуманистический вариант универсальной советской идеи, коммунизм для интеллигенции в первом поколении, для детей рабочих и крестьян, получивших хорошее техническое образование и стремящихся заполнить собственное гуманитарное пространство. Стругацкие, Ефремов, Шефнер.

Ну а какая насквозь технотронная мифология может быть у homo postsoveticus — православного по покраснения яиц, имеющего «три высших образования» и ни одного среднего; верящего, что Иисус был русским, которого распяли жиды, и окропляющего ядерный реактор святой водой? Значит надо постепенно развенчать прежние идеалы (коммунизм Стругацких = сатанизм) и заменить их другим «культурным кодом», который как раз сейчас создается лучшими умами «Молодой гвардии Единой России» и ОВЦС МП РПЦ. Код очень простой: 2Х2=6

8. Почему не помолчать, когда все ясно без слов?

9. Лучше двадцать раз ошибиться в человеке, чем относиться с подозрением к каждому.

10. Какой смысл покупать машину, чтобы разъезжать по асфальту? Там, где асфальт, ничего интересного, а где интересно, там нет асфальта.

11. «Каждый человек в чем-нибудь да гений. Надо только найти в нем это гениальное.

12. Удивительная, между прочим, вещь: как ни придешь — вечно эти бармены бокалы протирают, словно у них от этого зависит спасение души.

13. Фантазия — бесценная вещь, но нельзя ей давать дорогу внутрь. Только вовне, только вовне.

14. Скептицизм и цинизм в жизни стоят дешево, потому что это много легче и скучнее, нежели удивляться и радоваться жизни.

15. Это что-то вроде демократических выборов: большинство всегда за сволочь.

16. Среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чем именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье — в непрерывном познании неизвестного, и смысл жизни в том же.

17. Что это такое — нужен? Это когда нельзя обойтись без. Это когда все время думаешь о. Это когда всю жизнь стремишься к.

18. Какой смысл говорить о будущем? О будущем не говорят, его делают!

19. Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят черные.

20. Не в громе космической катастрофы, не в пламени атомной войны и даже не в тисках перенаселения, а в сытой, спокойной тишине кончается история человечества.

21. Это ведь неправда, что бывают дети и бывают взрослые. Все, на самом деле, сложнее. Бывают взрослые и бывают взрослые.

22. Нет на свете ничего такого, чего нельзя было бы исправить.

23. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!

Читайте также:

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...
Adblock
detector